Благовестие и культура. Патриарх Кирилл

Главная
Православная миссия
Материалы
Благовестие и культура. Патриарх Кирилл

{jcomments off}

Тема «единой надежды», избранная для настоящей встречи, которая является последней Всемирной миссионерской конференцией второго тысячелетия, глубоко символична. Мы находимся на рубеже двух эпох, подводя итог уходящему веку и с надеждой и тревогой всматриваясь в век будущий: с надеждой — потому что как христиане мы живем эсхатологическим ожиданием парусии — пришествия Христа и победы Его над силами зла; с тревогой — потому что не можем не видеть, как много еще остается у человечества нерешенных проблем, в какой безысходной ситуации — и духовно, и материально — живут миллионы людей на нашей планете, с каким трудом происходит, если происходит вообще, христианизация мира. Две тысячи лет назад Господь наш Иисус Христос заповедал Своим ученикам и всем последующим поколениям христиан: «Идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа, уча их соблюдать все, что Я повелел вам» (Мф. 28: 19-20). Выполнена ли эта миссия сегодня? Стала ли вера в Святую Троицу общей верой всего человечества? Живет ли человечество по заповедям Христа? Есть ли вообще надежда на то, что миссия христианства будет выполнена на земле и что чаемая парусия — присутствие Христа станет реальностью земной жизни человечества, что найдется место для Бога «и на земле, как на небе» (Мф.6: 10)? Настоящая встреча дает нам возможность поразмышлять над этими вопросами, оценить миссионерскую ситуацию) в конце XX века и выработать стратегию дальнейших действий по христианизации мира.

Но у нынешней конференции есть и другая тема: «Евангелие в различных культурах». И эта тема ставит перед нами еще один блок вопросов, связанных, в первую очередь, с необходимостью диалога, которую с такой остротой осознали христианские церкви в XX веке. В какой степени христианская миссия должна быть диалогом с нехристианскими традициями? Как евангельское благовестие должно взаимодействовать с культурами разных народов? Что такое инкультурация Евангелия? Что такое вообще культура: чуждая и опасная для церковной миссии, сугубо внешняя реальность, которую мы должны коренным образом преобразовывать; некий более или менее нейтральный фон, который следует просто игнорировать: или же, напротив, культура сама может стать носительницей Евангельской проповеди даже там, где ослаб голос собственно церковных миссионеров?

1. Миссия Церкви в современном мире
Прежде чем поделиться с вами своими мыслями по этим вопросам, я хотел бы сказать несколько слов о той ситуации, в которой оказалось сегодня человечество. На протяжении многих десятилетий мир был разделен на две противоборствующие зоны, два враждебные лагеря: все развитие человеческой цивилизации происходило в контексте этого соперничества двух военно-политических гигантов. В годы «холодной войны» миллиард долларов ежедневно тратился на вооружение; был накоплен такой колоссальный арсенал военной техники, которого хватит на то, чтобы многократно уничтожить все человечество. Многим на Западе казалось, что стоит только «империи зла» прекратить свое существование, как само зло исчезнет с лица земли, наступит эра всеобщего благоденствия, мира и согласия. Думали, достаточно лишь прекратить гонку вооружений, и все проблемы будут решены.

И вот на наших глазах рухнул «железный занавес», исчезла «советская угроза», миллиард долларов больше не тратится на вооружение. И что же? Стало ли человечество счастливее? Наступил ли долгожданный мир? Нет, не наступил! Наоборот, мы с ужасом наблюдаем за тем хаосом, в который ввергнута Европа, за братоубийственными войнами на территории бывшей Югославии, в Чечне, в республиках бывшего Советского Союза. Матери теряют своих сыновей на полях сражений, мирное население гибнет под бомбами, дети и взрослые подрываются на минах.

Военно-политическому кризису сопутствует крах экономики: целые регионы оказались за чертой бедности, на грани выживания. На этом фоне нас не удивляет усиливающаяся ностальгия по социалистическому прошлому в республиках бывшего Советского Союза. Люди жили, может быть, скудно, были изолированы от внешнего мира и лишены многих гражданских прав и свобод; но у них был кусок хлеба, была крыша над головой, была какая-то социальная защита, какая-то уверенность в завтрашнем дне. Сейчас многие голодают, тысячи беженцев скитаются по городам и весям некогда могущественной страны. Людям в буквальном смысле слова не на что жить: рабочим и служащим помногу месяцев не выдают и без того ничтожную заработную плату, безработные не получают социальных пособий, скудной пенсии пожилых людей не хватает не только на лечение, но даже на еду. Катастрофическими темпами растет преступность: в крупных городах люди боятся вечером выйти на улицу, замирают от страха при каждом звонке в дверь своей квартиры. У многих усиливается чувство собственной беззащитности и бессилия перед лицом зла, которое так неожиданно и с такой силой обрушилось на них.

Тяжелейшие политические и экономические проблемы существуют во всех регионах мира. Достаточно упомянуть о чудовищных по своей жестокости массовых убийствах в Руанде, свидетелем которых не так давно стало все мировое сообщество, о не прекращающейся многолетней гражданской войне в Афганистане, о постоянной военной напряженности на Ближнем Востоке, не смотря на дипломатические усилия и политические консультации, направленные на разрешение кризисов. Более сорока лет человечество борется за улучшение военно-политической и экономической ситуации на планете, но парадоксальным образом ситуация не улучшается. Продолжает увеличиваться разрыв между Севером и Югом, продолжает расти пропасть между богатыми и бедными. Никакое перераспределение средств, никакие социальные программы оказались не в силах избавить человечество от нищеты, болезней, голода. В странах Азии, Африки, Латинской Америки детская смертность продолжает оставаться высокой, миллионы людей заражены СПИДом, тысячи умирают от голода. Голод в конце XX века — это вызов всему человечеству, это позор всей человеческой цивилизации!

Идеал сверхпотребительского общества, характерный для западной цивилизации, приводит к разорению планеты. Христианские церкви глубоко обеспокоены загрязнением окружающей среды, достигшим катастрофических размеров, заражением воды и воздуха отходами химического производства, уничтожением лесов и других природных ресурсов, хищническим отношением человека к флоре и фауне. Следствием всего этого являются глобальные ‘климатические изменения, последствия которых непредсказуемы. Все это не может не тревожить христиан, которые видят в этом духовную проблему, затрагивающую самые основы взаимоотношений человека с окружающим миром, вверенным ему Богом для «возделывания» и «хранения» (Быт.2: 15), а не для разорения и уничтожения. Человечество не услышало голос Божий, призывающий его беречь свой дом — землю; и теперь оно оказалось на грани всемирной катастрофы. Потоп, о котором говорит нам Библия (Быт. 7), был наказанием человечеству за его грехи; вместе с тем он стал предостережением для будущих поколений: «Если не покаетесь, все так же погибнете» (Лк. 13: 3).

Итак, в чем причина, что лежит в основе нынешнего кризиса? Я глубоко убежден: в основе всего — глобальный кризис личности. Выживание человечества зависит сейчас не столько от военно-политических преобразований и экономических реформ, не столько от усилий по улучшению существующих социальных систем, сколько от духовного и нравственного состояния человеческой личности.

Кризис всякой системы имеет под собой более глубокую основу — кризис личности; и реформа всякой системы, всякой структуры, всякого социума должна начинаться с изменения самого человека. Классический спор о том, что первично — система или личность — теряет свой смысл, если мы подходим ко всему с евангельскими мерками. Иисус Христос, каким Он нам раскрывается в Евангелии, не был социальным реформатором, но был великим реформатором человеческого духа. Именно поэтому в Своей проповеди Он никогда не обращался к «системам» и «структурам», но всегда —к живой человеческой личности. Именно поэтому Он не призывал Своих современников к свержению римского владычества, к упразднению рабства, к перераспределению материальных средств, но говорил о духовном преображении человеческой личности, о нравственном перерождении каждого конкретного человека и всего человечества. «И познаете истину, и истина сделает вас свободными», — говорил Он (Ин. 8: 32). «К свободе призваны вы, братия», — вторил Ему апостол Павел (Гал. 5: 13). Речь здесь шла не о свободе в социальном плане, не о той «свободе» и не о том «братстве», которые стали лозунгами французской революции. Речь шла об освобождении человека от рабства греху и о соединении людей в единое многомиллионное братство — Церковь, где «нет ни Еллина, ни Иудея… раба, свободного, но все и во всем Христос» (Кол. 3: 11).

Я никоим образом не хочу сказать, что христиане должны мириться с социальной несправедливостью или быть нечувствительными к нарушению гражданских прав и свобод. Но хочу подчеркнуть, что духовно-нравственное перерождение человечества должно быть первоочередной заботой церквей, если мы хотим оставаться верными духу евангельского учения Христа.

В мире есть немало людей доброй воли, которые отдают свою жизнь борьбе против эксплуатации человека человеком, против различных видов дискриминации; и мы высоко ценим усилия этих людей, преклоняемся перед их подвигом. Но, думается, миссия Церкви несколько иная: Церковь должна обращаться к сердцу конкретного человека, влиять на его душу, воздействовать на его разум и волю. «Спасись сам, и тысячи вокруг тебя спасутся», — говорил русский святой XIX века Серафим Саровский. В этих словах содержится глубокая правда о том, что спасение мира начинается со спасения отдельной человеческой личности. Для христианства не существует безликих «народных масс»: есть живой человек, стоящий перед лицом Бога, других людей и самого себя. И от того, как определит себя каждый отдельный человек по отношению к Богу, ближним и самому себе — зависит в конечном итоге судьба всего человечества.

Поэтому тема миссии как свидетельства о духовно-нравственном наследии христианства становится для церквей темой номер один. На протяжении пятидесяти лет Всемирный Совет Церквей говорил о конкретных вещах: о преодолении последствий второй мировой войны, освобождении от социального гнета, разоружении, прекращении расовой дискриминации, сексизма. Но не вторичные ли это вопросы? Не являются ли они следствиями неких более глубоких причин духовно-нравственного характера? И не пришло ли время выяснять эти причины вместо того, чтобы замыкаться на следствиях? Не пришло ли время обратиться к человеческой личности, вернуться к евангельскому посланию? «Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное» (Мф. 3: 2; 4: 17). В этих словах Иоанна Крестителя и Христа — вся квинтэссенция христианской нравственности. Покаяние — метанойа — перемена ума, мыслей, сердца, изменение и духовное преображение человека: не в этом ли — главное нравственное послание Евангелия? Не в этом ли — выход из тупика, в который зашла человеческая цивилизация? Не об этом ли должны мы «проповедовать на кровлях» (Мф. 10: 27), во всеуслышание?

Мы живем в эпоху глубочайшего нравственного распада человеческой личности. Из лексикона человечества исчезает понятие личного греха, личной ответственности перед Богом. «Если Бога нет, то все позволено»,— говорит один из героев Достоевского; и, кажется, мы дожили до той эпохи, когда нравственная вседозволенность достигла своего апогея. Грех не просто легализуется: он поощряется, его пропагандируют. И в России, и во многих странах Запада средства массовой информации вовлечены в самую широкую пропаганду блуда и разврата, насилия и противоестественных половых пороков; христианские идеалы чистоты и целомудрия подвергаются систематическому и кощунственному осмеянию. Алкоголизм и наркомания становятся хронической болезнью целых поколений. Кто возвысит свой голос против этого нравственного распада, если не Церковь? И если мы собрались говорить о миссии, то не в этом ли в первую очередь наша миссия заключается?

В значительной степени нынешний кризис миссионерского и экуменического движения происходит оттого, что в нем утрачивается личностное измерение. В экуменических документах на нравственные темы жгучие нравственные проблемы человеческой личности обходятся молчанием. Но разве не в том состоит наша миссия, чтобы вслушиваться в слово Христа и учиться применять его к современной ситуации? Может быть, разрешение извечного противоречия между миссией и диалогом и заключается в том, чтобы христиане приложили общие усилия по спасению человека. Я глубочайшим образом убежден в том, что нравственность сегодня — средство выживания человеческой цивилизации: на это и должна быть нацелена наша миссия. Недопустимо, чтобы христиане шли на поводу у «мира сего», чтобы в угоду времени отказывались от евангельских нравственных норм. Напротив, они должны объединить свои силы в борьбе за человеческую душу и единым фронтом выступить на защиту нравственного идеала христианства. Только тогда наша миссия будет успешной, только тогда наш голос будет пророческим и сильным, только тогда наше слово услышит мир.

2. Культура как носительница Христова благовестия
Перейду ко второй теме нашей встречи — теме взаимодействия Евангелия и культуры.
С середины XX столетия много говорилось о том, что для успеха миссии христианство должно использовать местную культуру, чтобы быть понятным людям данного времени и места. По определению Бангкокской Конференции 1973 г. по Всемирной миссии и евангелизации, «культура формирует человеческий голос, который отвечает на голос Христа». Из этого делается вывод о том, что христианство должно в каждом месте принимать на себя обличье местной культуры. К концу XX века сформировалось целое богословие, развилась практика инкультурации, нередко приводящая к богословскому синкретизму, к размыванию догматических основ христианской веры.

Православные участники экуменического движения, поддерживая в принципе идею взаимодействия христианской миссии с местными культурами, с самого начала предостерегали и протестовали против попыток богословского синкретизма. Именно поэтому резко негативную реакцию вызвало шокирующее выступление пастора Чунг Хиун Киунг из Южной Кореи на Ассамблее ВСЦ в Канберре в 1991 году. Православные восприняли «действо» вызывания духов природы и предков в христианском контексте как проявление синкретизма, тогда как для некоторых участников это был лишь вызов старому миссионерскому колониализму, который, начиная с XIX века, стремился подчинить национальные культуры стран «третьего мира» культуре Запада.

Корень проблемы, так ярко выявившийся в Канберре, видится нам в богословском понимании культуры. Безусловно, «Дух дышит, где хочет» (Ин. 3: 8). Но языком культуры может говорить не только Святой Дух. Именно поэтому предостерегает нас апостол: «Испытывайте духов, от Бога ли они» (1 Ин. 4: 1). Раннехристианская литература доносит до нас свидетельства о том, какое важное место в жизни христианских общин занимало «различение духов». Уже апостол Павел называет это различение даром (1 Кор. 12: 10). Христианское неприятие греко-римской языческой культуры в этом смысле было весьма показательным: христиане отвергали не саму культуру, но языческих духов этой культуры, т.е. религиозно-этическое содержание греко-римской культуры. Собственно говоря, одной из причин гонений на христиан в те времена был их отказ поклоняться идолам, т.е. принять религиозное измерение тогдашней культуры.

Принятие или непринятие христианством элементов той или иной культуры должно основываться на некоем критерии. Для православных таким критерием является живое Предание Вселенской Церкви, которое ограждает тайну Воплощения Божия, заключенную в Писаниях, от вторжения «иных евангелий». Отказываясь от такой защиты и игнорируя такой критерий, не становимся ли мы уязвимыми для «иных богов», для «духов злобы поднебесных» (Еф. 6: 12), которые дремлют в языческих культурах, причем не обязательно туземных, но и в современных массовых потребительских, готовые проснуться и вступить в борьбу за человеческие души.

Не полемизируя с крайностями практики инкультурации, попытаюсь изложить видение проблемы взаимодействия Евангелия и культуры с несколько иной точки зрения.

Мне вспоминается посещение в далеком 1975 году древнего Кирилло-Белозерского монастыря, основанного в конце XIV века иноком-просветителем преподобным Кириллом. В советские годы монастырь был превращен в музей, что, впрочем, спасло его от разрушения и поругания, которому подверглось большинство храмов нашей Церкви. Величественная обитель, расположенная на берегу озера среди прекрасной, девственной природы русского Севера, поддерживалась государством в добротном виде, который мог бы привлечь туристов. Однако внутри мощных монастырских стен не было души — не было молитвы, Евхаристии, проповеди священника.

Единственная в округе действующая церковь находилась далеко, где-то на другой стороне озера, на кладбище близ маленькой деревни, затерявшейся в лесах и бездорожье. Там, среди пожилых женщин, совершал богослужение пожилой священник. Ситуация эта была для тогдашней России типичной, даже символичной: Церковь была удалена в гетто, оторвана от «магистральных» направлений жизни, от культуры. Немыслимы были церковная благотворительность, выступления верующих людей в газетах или по телевидению, самостоятельная вовлеченность Церкви в общественные процессы. Да, в немногочисленных действующих храмах совершалась Евхаристия, там звучала проповедь. Но для большинства советских людей эти храмы являлись своего рода «внутренней заграницей», пересечение рубежей которой было и опасно, и не очень- то нужно.

Даже выдающиеся памятники церковной культуры, подобные Кирилло-Белозерскому монастырю, власти пытались сделать очагами антирелигиозной пропаганды или уж, во всяком случае, поставить на службу чисто светской культурологической идеологии. Войдя в монастырский собор, я присоединился к экскурсии. Женщина-гид рассказывала об иконах. Судя по всему, у нее и в мыс лях не было проповедовать христианство. Скорее наоборот, она пыталась объяснить, что все благолепие храма было создано не благодаря, а вопреки христианству, якобы не позволявшему архитекторам и иконописцам самовыразиться в полной мере. Но волей-неволей, рассказывая об иконах, она говорила о Евангелии, и то, что она говорила, да и сами иконы, и сама архитектура храма свидетельствовали о Христе, и это свидетельство было многократно сильнее, чем накипь так называемого «научного атеизма»!

В 70-е годы власти уже не опасались возрождения религии в стране, потому что в течение 70 лет ее систематически уничтожали. Массовые расстрелы духовенства в 20—30 гг. фактически обезглавили Церковь: если до революции в Русской Церкви было более двухсот епископов, то к 1939 году на кафедрах остались только пять; подавляющее большинство священников было расстреляно, монастыри закрыты, большинство храмов разрушено. В одном только 1937 году было закрыто 8 тысяч церквей, а к концу 1939 года по всей России осталось лишь около ста храмов. После небольшой передышки в поздние годы сталинского режима новое гонение 60-х годов обрушилось на остатки под разглагольствования о демократии: именно тогда главный коммунист страны пообещал народу, что через двадцать лет последнего попа покажут по телевидению. Наконец, в 80-е годы, в так называемый период «застоя», массовые гонения прекратились, но Церковь оставалась в гетто, в изоляции от общества.

И вдруг, в 1988 году, во время празднования 1000-летия Крещения Руси православное христианство вырвалось из храмов на улицы и площади городов и сел, объединило интеллигенцию и Церковь, показало, что христианская вера жива в народе. Все это ошеломило, перепугало гражданские власти, которые в состоянии шока не могли понять: откуда все это? с неба свалилось? Ведь все было сделано для уничтожения христианства: три поколения воспитывались на атеистической идеологии, которая создавала карикатурный образ Церкви. И вдруг обнаруживается, что христианская вера жива в народе.

Помню разговор с мэром небольшого российского города Вязьмы: я обратился к нему с просьбой предоставить городской спортивный стадион для празднования 1000-летия Крещения Руси. Он спросил: «Зачем вам стадион, когда вы не наберете и тысячи верующих?» Но когда в праздничной процессии приняло участие 40 тысяч, т.е. две трети городского населения, это стало духовным перерождением многих, включая самого мэра: ошеломленный, он подошел ко мне и сказал, что представить себе не мог, насколько религиозен народ, которым он управляет. Именно с 1988 года мы, православные русские люди, отсчитываем период крушения атеистической системы, который мы называем вторым Крещением Руси.

Итак, почему же атеизм проиграл? Почему государственное безбожие, семьдесят лет насаждавшееся в народе и за три поколения почти полностью уничтожившее традиционное религиозное воспитание в семьях, — потерпело сокрушительное поражение? Да, во всем этом важную роль сыграли социальные процессы, в том числе международные, ставшие одним из факторов давления на власти. Но все-таки главным таким фактором стало другое: когда в торжествах 1000-летия, рискуя многим, приняли участие ученые, общественные деятели и миллионы простых людей, руководители страны поняли, что вера в народе жива, что россияне, пусть, может быть, никогда не бывшие внутри действующего храма, не читавшие ничего о религии и уж наверное не получившие церковного воспитания в семье, внутренне оказались христианами.

В России сложилась уникальная ситуация. В период, когда собственный голос Церкви народу был почти не слышен, Евангелие было проповедано в основном не священниками, не миссионера ми, не церковной литературой. Оно было проповедано культурой, которая стала носительницей евангельского благовестия. Последнее неудивительно, ибо русская культура сформировалась под влиянием Православия. Эта некогда языческая культура, впитав в себя духовные силы Церкви, ее мировоззренческое и нравственное послание, отдавала его народу в годы, когда Церковь оказалась гонимой. О Христе свидетельствовало буквально все, что было создано за многие века культурного развития — литература, поэзия, архитектура, живопись, музыка. Религиозная традиция и религиозные искания, явно или прикровенно, продолжились даже в русской культуре советского периода. Христианское мировоззрение, церковная мудрость, библейские изречения жили в сознании народа, сохранялись в песнях, пословицах и поговорках даже тогда, когда люди совершенно забыли, откуда все это пришло в культуру.

Я уже привел в пример экскурсию в Кирилло-Белозерском монастыре, которая вылилась в проповедь христианства. Приведу еще несколько примеров. Власть не могла запретить людям читать Достоевского, хотя его и не проходили в школах. Этот великий писатель был глубоко религиозным человеком, и творчество его насквозь пронизано христианскими идеями. Наставления старца Зосимы, героя «Братьев Карамазовых», в значительной степени заимствованы из сочинений древних Отцов Церкви, в частности жившего в VII веке христианского мистика Исаака Сирина. Вот и получалось, что сочинения Святых Отцов не издавали, Исаака Сирина достать было невозможно, а Достоевского читали и любили. Так через посредство русской культурной традиции наш народ приобщался к великому наследию святоотеческой мысли.

Любопытно, что атеистическая власть пыталась создать свою собственную версию русской дореволюционной культуры. Все, что в этой культуре было связано с церковью, старались или уничтожить, или деформировать, или истолковать на атеистический лад. Например, стихотворение Пушкина «Пророк», представляющее собой поэтическое изложение библейского рассказа о призвании пророка Исаии, истолковывали так, будто речь в нем идет о призвании революционера на классовую борьбу. Хоровые произведения Бортнянского, написанные на слова из богослужебных текстов, исполнялись светскими хорами без слов; нередко для подобного рода музыки писались новые тексты «нейтрального» содержания — о весне, о природе, о птицах и т.д.

Но вынуть из русской культуры ее христианскую сердцевину не удавалось никакими средствами. Даже в советское время у поэтов, писателей, композиторов, кинорежиссеров религиозные мотивы были сильны. Творчество этих людей не вписывалось в рамки «социалистического реализма». Читая даже прошедшие цензуру книги русских писателей советского периода, смотря даже купированные фильмы, поражаешься потрясающему заряду в них подлинной человечности, искания высшей Истины.

Нельзя не отметить также и того, что к христианству приобщались и через западноевропейскую культуру, которая тоже пронизана религиозными мотивами. Слушая «Страсти по Матфею» Баха или «Мессию» Генделя, созерцая «Сикстинскую Мадонну» Рафаэля или «Пьету» Микеланджело, невозможно было не узнать о Христе, не соприкоснуться — хотя бы в опосредованной форме — с евангельским благовестием.

Итак, христианская культура оказалась сильнее всех усилий, направленных на уничтожение религии. И в этом — наш ответ на теорию и практику инкультурации. Не инкультурация христианства, но христианизация культуры — вот в чем состоит цель христианской миссии по отношению к культуре. Культуру нельзя использовать тактически: культура должна стать носительницей Христова благовестия. Культура может быть христианизированной даже на фоне доминирующих в общественном поле нехристианских начал. Это свойственно не только советской и постсоветской России: во многих странах мира, где безрелигиозное общество заявило о себе как о безусловном авангарде жизни, на глубине культурного сознания религиозность остается, и вся культура — не только прошлая, но и настоящая — протестует и противостоит обмирщению, материализму, антикультуре, тем самым свидетельствуя о Христе.

Но что мы понимаем под культурой? Латинский термин «культура» происходит от слова «культ» (cultus), которое означает как „почитание“, «служение», так и «возделывание», «обработка». Семантика слова указывает как на религиозные корни культуры, так и на ее воспитательное значение в жизни человека. Бог сотворил человека и установил с ним живую связь, основанную на почитании и служении; он «поселил его в саду Эдемском, чтобы возделывать и хранить его» (Быт. 2: 15). Речь идет о том, что человек призван возделывать окружающий мир, хозяином которого он является, а также о культивировании, возделывании самой человеческой личности благодаря постоянному живому присутствию Бога в жизни человека. Культура должна быть сотворчеством Бога и человека, со-трудничеством, совместной деятельностью по воспитанию человеческой личности, по сохранению и возделыванию окружающей среды.

Итак, мы говорим о культуре как средстве духовного и нравственного возрастания человека. Если формы культуры и искусства не содействуют духовному росту, а наоборот, способствуют разжиганию страстей, инстинктов, распаду человеческой личности — это псевдоискусство, антикультура, которая не может быть союзницей Церкви. Подлинная культура должна не высвобождать в человеке дионисийское начало, о котором говорили античные философы, но возвышать человека, одухотворять его, приближать к Богу. В буйстве страстей, в бунте человека против мира, гармонии, бытия и Бога рождается не только антикультура: рождается антихристианство. Мы вправе спросить: не так ли действует диавол? не его ли присутствие ощущается в некоторых современных формах культуры, таких, как «тяжелый рок», погружающий человека в мрачные бездны страсти?

Любая антикультура, в каком бы месте и в какое бы время она ни рождалась, всегда является антихристианством. Говоря так, хотел бы подчеркнуть, что я не являюсь ни ретроградом, тоскующим по культуре прошлого, ни противником новых форм и явлений современной культуры самих по себе. Важна не форма, а содержание (хотя первая не может в той или иной мере не отражать последнего). Я убежден, что Церкви не следует слепо гоняться за новыми веяниями в культуре, подстраиваясь под них, однако она не должна и огульно отвергать их, оставляя современные формы культуры на откуп язычеству.

Сегодня миссия Церкви — борьба за человека, «против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных» (Еф. 6: 12). Вызволить человеческую личность из объятий антикультуры, антихристианства, вернуть ее к Богу — вот та неотложная задача, которая стоит сегодня перед нами.

3. Миссия и прозелитизм
Я хотел бы коснуться еще одной проблемы, приобретающей особую остроту в связи с происшедшими и продолжающими происходить переменами в странах Восточной Европы — проблемы прозелитизма. В своих размышлениях я буду опять же исходить из наиболее близкого мне контекста — из вчерашней и сегодняшней российской действительности.

В последние три десятилетия существования советского режима Русская Православная Церковь, несмотря на жесткое ограничение религиозных свобод, имела постоянную живую связь с христианами других конфессий. Экуменические контакты развивались прежде всего внутри СССР, где христиане разных конфессий мирно уживались друг с другом. Солидарность перед лицом общего противника сплачивала всех нас — православных, католиков, протестантов: только так можно было выжить в условиях атеистического режима. Но экуменические контакты становились все более прочными и на международном уровне. Советское правительство 60—80-х гг. боялось влияния Церкви на народ, боялось и широкой экуменической деятельности; тем не менее нам стали разрешать выезды за границу и участие в экуменических встречах, когда поняли, что отсутствие представителей Русской Церкви на подобных встречах усилит на Западе разговоры о притеснении религии в СССР.

Одним из достижений нашей церковной дипломатии было то, что нам удалось добиться разрешения властей на вступление во Всемирный Совет Церквей. Атеистические руководители государства не могли не понимать, что авторитет Русской Церкви в мире благодаря ее участию в ВСЦ возрастет, тем не менее на это пошли. Власти разрешали также проводить на территории СССР миротворческие конференции, в которых участвовали христиане их разных стран мира. Благодаря этому о ситуации, в которой находилась Русская Церковь, узнавали в мире — несмотря на то, или вопреки тому, что ее представители вынуждены были отмалчиваться, когда их спрашивали о действительном положении дел. Тема положения религии и Церкви в СССР обретала все более прочное место в повестке дня международных христианских организаций: через хельсинкский процесс к ней было приковано внимание мировой общественности. Внешняя деятельность Русской Православной Церкви, ее взаимодействие с христианским миром были одним из факторов, усиливавших авторитет Церкви, и косвенно содействовавших крушению государственного атеизма. Международная христианская солидарность была не последней причиной того, что Церковь в Советском Союзе не удалось полностью разгромить. В самые трудные годы поддержка христиан из- за рубежа помогала Церкви в ее борьбе за выживание. Мы глубоко благодарны тем христианам, которые в трудные времена проявили солидарность с нами и не дали безбожным силам разгромить нашу Церковь. Мы благодарны тем, кто помогал нам, присылая или привозя в нашу страну, нередко с большим риском для себя, Библии и другую религиозную литературу, которая затем размножалась при помощи «самиздата» — мощной подпольной издательской сети. Мы благодарны братьям-христианам за поддержку, которую чувствовали на протяжении всех этих долгих и трудных лет.

С наступлением религиозной свободы мы ожидали, что эти связи будут еще более развиваться, что инославные христиане поддержат нас в новой, не менее трудной ситуации, в которой мы оказались. Перед Православной Церковью в России неожиданно распахнулись двери самых широких религиозных свобод, открылось огромное поле внутри страны для миссионерской деятельности. И мы искренне надеялись, что в этой деятельности нас поддержат.

Но наши надежды не оправдались. Как только в СССР открылась свобода для миссионерской деятельности, начался крестовый поход против нас: к нам ринулись полчища миссионеров, которые считают Россию и другие республики бывшего Советского Союза необъятной миссионерской территорией. Они действуют так, будто здесь не существует поместной Православной Церкви, будто здесь вообще не было провозглашено Евангелие. Не потрудившись не только приобщиться к наследию русской культуры, но даже и выучить русский язык, они начали свою проповедь, во многих случаях ориентированную не на Христа и Евангелие, а на то, чтобы оторвать наших верующих от их традиционной Церкви и привлечь в свои общины. Может быть, эти горе-миссионеры искренне убеждены, что имеют дело с варварами-язычниками, и не догадываются о том, что культура нашего народа была создана христианством, что христианство сохранилось кровью мучеников, исповедников, мужеством иерархов, богословов и мирян, отстоявших свою веру.

Миссионеры из-за границы пришли с долларами, покупая людей на так называемую гуманитарную помощь, на обещания отправить кого-то за границу учиться или отдыхать. Русская Церковь сейчас как бы оправляется после долгой болезни, встает с ослабленными мышцами, и казалось бы, собратья-христиане должны поддержать ее и помочь в ее собственном миссионерском служении. На самом же деле они вступили в борьбу с этой Церковью, словно боксеры на ринге — с накачанными мускулами, хорошо подготовленные — и стали наносить по ней удары. Десятки миллионов долларов составляют годовой бюджет некоторых миссионерских организаций, ринувшихся на нашу землю. Они покупают теле — и радиоэфир, максимально используют свои экономические и финансовые возможности для покупки людей.

Все это привело к почти полному разрыву экуменических отношений, складывавшихся на протяжении предыдущих десятилетий, к неприятию абсолютным большинством населения всей этой деятельности, которая оскорбляет национальные и религиозные чувства людей, потому что игнорирует духовно-культурную традицию народа. В массовом сознании людей, в большинстве своем не имеющих религиозного образования, не делается различие между воинствующими миссионерами, о которых идет речь, и просто людьми другой веры, другой конфессии. Для многих в сегодняшней России «неправославный» — это тот, кто пришел разрушать духовное единство народа и православную веру, это духовный колонизатор, правдами и неправдами отрывающий народ от церкви.

То, что происходит в России и других странах бывшего «восточного блока», можно назвать экуменической катастрофой конца XX века, во многом перечеркнувшей те неимоверные усилия, которые предпринимались в течение сорока лет на экуменическом поприще. Причем в прозелитизме на нашей территории замешаны не только секты, но даже наши партнеры по экуменическому движению, в том числе некоторые церкви-члены ВСЦ.

Хотел бы сказать со всей ясностью: экуменизм и прозелитизм несовместимы. Несовместимы миссия и духовное порабощение, проповедь Христа и насилие над совестью человека, евангельское благовестие и подкуп людей.

Мы сейчас с глубокой болью видим, как миссионеры из-за рубежа создают свои структуры за наш счет и тем свидетельствуют о чем угодно, только не об экуменической солидарности. Можно сказать, что экуменическая работа ныне блокируется безудержным «натиском на Восток». Но что еще страшнее — падает доверие к христианскому свидетельству в секулярном мире, который наблюдает за конкуренцией, враждой и взаимными нападками различных христианских сообществ. Прозелитизм — это не узко религиозное явление, связанное с неверным пониманием миссионерских задач.

Прозелитизм — это факт вторжения другой культуры, пусть тоже христианской, но складывавшейся по своим законам, имеющей свои историю и традиции. Вторжение это идет по старым схемам миссии времен колониализма. Присутствует стремление не просто открыть людям Христа, причем людям, исповедующим христианство более тысячи лет, но и переделать всю их культуру на западный лад.

Очевидно, что и речи быть не может о совместном свидетельстве христиан разных конфессий в условиях неуважения к религиозным традициям и культурам друг друга: Мы призываем ВСЦ со всей серьезностью отнестись к проблеме прозелитизма, способствовать предотвращению новых разделений, болезненных и трудноизлечимых. Новые разделения в христианском сообществе тем более недопустимы, что все мы живем в век стремительной секуляризации мирового сообщества и глобализации его культуры через установление мировых систем связи, компьютерных сетей, теле-коммуникаций и, наконец, общего рынка. Если Церкви не проявят особой активности в христианизации этого общества, то они рискуют оказаться на обочине жизни, иностранцами в своей собственной стране. Это тем более реально, что технологическое общество уже ищет пути для удовлетворения своих духовных потребностей и, к сожалению, находит его не в вере в Господа нашего Иисуса Христа, а в развитии таких наук, как психоанализ, социальная психология, сексология, с одной стороны, и в увлечениях «новыми религиозными движениями» и сектами, которые сознательно хотят подменить собой христианство.

Миссионерская ситуация, складывающаяся в России и республиках бывшего Советского Союза, выглядит тупиковой. Выход из тупика, однако, есть. Он заключается в том, чтобы в основу миссии положить фундаментальный принцип древнехристианской экклезиологии — принцип Поместной Церкви, основанный на том, что Церковь данного места несет полную ответственность перед Богом за свой народ. Игнорировать Поместную Церковь — означает раскалывать целое на части, раздирать хитон Христов. Миссионерские усилия из-за рубежа должны осуществляться в каждом месте в качестве поддержки и помощи местной Церкви или местным Церквам. На этом же принципе должна основываться вся миссионерская стратегия XXI века.

Священномученик Киприан Карфагенский писал по поводу церковных расколов своего времени: «Кто же столь нечестив и вероломен, кто настолько заражен страстью к раздорам, что почитает возможным или дерзает раздирать единство Божие — одежду Господню — Церковь Христову?» Этот вопрос может быть адресован и в наши дни всем, кто действует в ущерб Поместным Церквам: они отрывают верующих от Церкви и отлучают себя от всемирного содружества христиан. Святой Киприан ясно говорит, что эти люди — враги Церкви и христианской веры: «Какое же соблюдает единство, какую любовь хранит или о какой любви помышляет тот, кто, предавшись порывам раздора, рассекает Церковь, разрушает веру, возмущает мир, искореняет любовь, оскверняет таинство? …Да ведь он вооружается против Церкви, противодействует Божественному строительству, он враг алтаря, возмутитель против жертвы Христовой, изменник в отношении веры, в отношении благочестия, святотатец…»

Эти слова, сказанные в III веке, не утратили своей актуальности. В конце XX века мы должны констатировать, что деятельность сектантов и раскольников по разрушению единства Церквей продолжается. И эта деятельность не есть христианская миссия: это духовное колонизаторство. Наша неотложная задача — избавиться от колонизаторских привычек, выработать новый подход к миссии, или, вернее, вернуться к апостольскому и древнецерковному пониманию миссии не как порабощения и покупки людей, но как их освобождения от тьмы язычества и приобщения к свету Христовой истины. XX век был временем великого крушения колониальных режимов, освобождения целых народов, стран и регионов от иноземного владычества, от ига чужеродных культур. Но должна быть сокрушена и колониальная идеология, в том числе на церковно-миссионерском уровне. Ведь для многих народов Южного полушария на протяжении столетий христианизация означала прежде всего европеизацию и разрушение их традиционной культуры как низменной и языческой.

Дорогие братья и сестры! Описанная выше реальность, актуальная и для национального, и для глобального уровня, ставит существенные вызовы для отдельных Церквей, для общехристианского братства и для всей человеческой цивилизации. Мы видим, как греховное, демоническое начало, действуя в мире в том числе и на поле, обычно именуемом культурной сферой, приводит к нравственному кризису личности, который, в свою очередь, ведет к глобальному кризису цивилизации. Если мы спасем человека, мы спасем и культуру, и цивилизацию, и наше общее будущее.

На наших глазах совершается исполнение апокалиптических пророчеств, происходит распад человеческой личности, происходит массовый отход от основополагающих норм морали. Торжество злых сил в мире может привести к духовной смерти человечества. Но есть в человеческом сообществе и «удерживающий теперь» (2 Фес. 2: 7): это не закон, не государство, не социальные структуры. Это — добро, выраженное, в частности, через христианизированную культуру. И плоды этого добра мы видим повсюду в мире, в том числе в России, где милостью Божией воссоздаются многие тысячи храмов и сотни монастырей, где миллионы людей вновь обретают подлинно христианизированную культуру.

Отвечая на эту реальность, всем нам, всему мировому христианскому братству необходимо более широко и более смело осознать нашу миссию. Нужно разглядеть апостольские истоки бескомпромиссного стремления преобразить жизнь окружающего нас мира. Один мой собрат, русский епископ, лет пятнадцать назад был вызван к местному чиновнику, отвечавшему за атеистическую работу, который сказал ему: «Почему вы собираете детей на рождественскую ёлку? Это не ваши функции, вам надлежит удовлетворять религиозные потребности». Очевидно, имелось в виду исполнение треб для пенсионеров… Так вот, этот епископ ответил: «Моя религиозная потребность — изменить мир». Нам надо проникнуться таким же пониманием нашего миссионерского служения, даже если по-человечески мы не имеем шанса на успех, как по-человечески не имели его и апостолы Христовы. Но их миссия оказалась успешной и преобразила мир, потому что они шли единым фронтом, объединяя, а не разъединяя людей. И произошло чудо: там, где люди действовали в единстве, Христос действовал вместе с ними.

Наша миссия — это миссия «единой надежды», миссия ради спасения, ради духовного преображения человечества и каждого конкретного человека, ради Царствия Божия в сердцах людей. Если мы будем идти за Христом, не оглядываясь, если будем выступать единым фронтом, поддерживая друг друга, тогда Господь поддержит нас и даст нам новые силы, вдохнет новый дух во всемирную христианскую миссию. Только так сможем мы воссоздать дух Христов в отпавших от Церкви, в теплохладных и ищущих. Только так сможем мы войти в новое тысячелетие как духовно сильная цивилизация, знающая, зачем она существует.

Источник: http://www.synergia.itn.ru

Актуальные темы

Популярные материалы

Библиотека

Благовестие и культура. Патриарх Кирилл